Труд Чехова и Герцля или 1860-1904

1.

Имя «Макар» происходит от антично-греческого «макариус» — «блаженный». Ветхозаветные Острова Блаженных задали европейской утопической мысли образ рая. Эти неведомые острова всегда отодвигались за край ойкумены с каждым ее расширением, в результате географических открытий или завоеваний. На этих островах в воображении смертных благочестивое собрание избранных прогуливалось по Елисейскими полям, где наш Макар даже и не мечтал пасти своих телят.

Зато Остап Бендер верил, что справится с такой задачей, что доберется на «Антилопе» вместе со своей апостольски немногочисленной паствой до тучных пастбищ Элизиума. Ибо он был фигурой по истине мессианского масштаба. Рио-де-Жанейро, в сущности, для него — Город Золотой, билет в который нельзя оплатить честной (однако ординарной чечевичной похлебкой, трудом), — но можно заслужить работой воображения, основным инструментом цивилизации: заслужить умом и смекалкой (рядом «комбинаций», набором «честных способов отъема денег»). Остап преследовал мечту, как Колумб – удвоение мироздания с помощью открытия Нового Света; как смертельно раненный король Артур – целебный остров Авалон, царство феи Морганы. Уязвленный копьем существования, «сын турецкого подданного» (намек на по-королевски высокое происхождение: многие крупные зерновые дельцы портофранковской Одессы становились турецкими поданными ради торговой выгоды), Остап Бендер поэтически презирал реальность и был устремлен в воображение, как в ложесна обетованной возлюбленной, в жизнь теплую, сытую, лишенную страданий. Он – Пугачев и Стенька Разин, некогда стремившийся через бунт против казенной неволи к райской добыче, в виде иной феи – персидской княжны. Остап так же вешает комендантов и жрецов действительности, советского Мордора, как это делал Пугачев. Бендер обретает дружескую помощь двух родственных хоббитов – Балаганова и Паниковского, заражает их поиском сокровенного кольца – золотой двухпудовой гири. Он бросает вызов людоедскому татю Корейке, нажившемуся на голодоморе 1921 года. И одерживает великолепную, хотя и пиррову победу, так же, как и Разин – княжну, выбросив за борт добытый ценой жизни билет на Острова Блаженных.

К тому же Бендер в каком-то смысле сионист, авантюрно-пародийный вариант Теодора Герцля (вероятно, одна из первоначальных попыток создания Еврейского Государства в Южной Америке не осталась не замеченной авторами «Золотого теленка»). Это о его возлюбленной фее по имени Рио писал Чехов, когда рефреном уповал (саркастически, но с тайной серьезностью) на страну «людей будущего», той эры, что возникнет «может быть, через сто, через двести лет, когда человек станет честен, справедлив и прекрасен».

2.

Труд — один из главных героев Чехова. Если у Чехова есть философия — то это философия труда как светлого будущего.

Философия труда — хоть проста и величественна, но драматична:

«— Мне кажется, вы правы, — сказала она, дрожа от ночной сырости. — Если бы люди, все сообща, могли отдаться духовной деятельности, то они скоро узнали бы всё.

— Конечно. Мы высшие существа, и если бы в самом деле мы сознали всю силу человеческого гения и жили бы только для высших целей, то в конце концов мы стали бы как боги. Но этого никогда не будет — человечество выродится и от гения не останется и следа».

3.

Труд, Мир, Май — оживляющими заклятьями реяли над детством. Труд, снискавший у Энгельса славу, выпрямлял позвоночники и принуждал спуститься с деревьев на землю. Чтобы землю эту рыть. Рыть сначала окоп, километры окопов, а когда война победит, зарываться от нее в глубь, искать в ней, глубине, себя, в потемках искать врага, его обнимать, душить, кормить черноземом… Труд войны — он всегда на мази, он хлеб мирной жизни, потому что он труд, он стремление: работай — скоро война. Или нет, впереди счастье, войны не будет. Тогда работай для счастья, забудь, что оно тоже — война, вот котлован, вот твое место для счастья, вот колоссальный, многомиллионный кубометраж, он гнетет, поднимаясь, отражаясь в просторе воздушных могил, вознесенных теми, кто лег в котлован. Как сваи, мириады арматурных и свайных костей — фундамент труда, который есть счастье, работай, не думай, много работай, поднимай дневную норму, не снижай, не умножай поколенья труда, помоги им!

Мертвый летчик реет над землей, которую ты роешь, реет в колыбели под брюхом твоего котлована, дирижабля — пустившего пальцы, корни Труда в небо.

И шар поворачивается, тень наползает.

4.

Труд в различных мыслительных ракурсах драматически существует почти во всех произведениях Чехова. В «Дяде Ване» — Астров, Войницкий, Соня бессмысленно трудятся на благо безличного Серебрякова и Природы. «Дом с мезонином» всей своей страстной любовной диалектикой основывается парадоксально на полемике художника и девушки, бестолково увлеченной народничеством. В «Черном монахе» — трудолюбивый садовник и его дочь, да и сам Коврин, пришедший через беззаветный труд к сумасшествию, к тщете: все бесплодно — труд любви, труд сада-жизни, труд лучших мыслей.

Так как следует трудиться, чтобы не сойти с ума? Как уберечься?

«Скучная история» — тщета академических трудов и построений. «Дуэль»: фон Корен превозносит труд; и от противного — тунеядец, трутень, душевный ленивец Лаевский, которым фон Корен решительно готов пренебречь как паразитом, на глазах — по мере чтения преображается в трагическую личность, исполненную не сплинового нытья, а полновесных экзистенциальных смыслов.

5.

«Я написал комедию. Плохую, но написал», — сообщает Чехов Плещееву о завершении работы над «Лешим». Позже он переделает  пьесу в «сцены деревенской жизни», по сути, — в трагедию — и назовет «Дядя Ваня». Поражает, как прекрасно работает редактура по принципу отсечения лишнего. Астров становится второй ролью, но тоже очень важной, — а проходной, почти водевильный Войницкий становится едва ли не Королем Лиром.

У Чехова в пьесах специально никто ничего не делает, чтобы, исполнившись томления, прийти в драматическое состояние и поговорить о труде. И в конце, после кошмара поставленных и неразрешенных вопросов — им заняться.

Труд — это такой Годо, которым никто не занимается в течение пьесы, но о котором время от времени все говорят. Пьеса, таким образом, выходит, словно бы трагическая пауза в смертном мороке труда.

Однако Астров справедливо чертыхается: из-за вас я угробил три месяца.

Занавес падает, и Труд вновь возобновляется — как небытие — на долгие годы. В этом — закономерная ирония: искусство — пьеса, рассказ — суть передышка.

«Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный, длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем, и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой — и отдохнем. Я верую, дядя, верую горячо, страстно… (Становится перед ним на колени и кладет голову на его руки; утомленным голосом.) Мы отдохнем!»

6.

Почему «Дядя Ваня» — дядя? Видимо, таким обращением автор вызывает к нему в зрителях симпатию, доверие, веру в то, что он обладает подлинным знанием о мире. «Скажи-ка, дядя…» И потому, что только Соня могла назвать его дядей. Трудолюбивая, некрасивая, несчастливая девушка.

Отец ее Серебряков безличен — он символ тяжелого труда, центр, темное, слепое пятно, на которое все трудятся. Что он пишет в своем кабинете, какую тщету — никто не знает. Он — сгусток пустоты и безразличия. Сцена его примирения с Войницким, управляющим его именья, многие годы спустившим на поддержку его благосостояния, его тщеты, — ужасна как повторяющийся дурной сон, обреченный на вечный круговорот возобновления.

Мир нужно строить на земле, а не ждать смерти как воздаяния. Нужно скорее просвещаться, а не ждать, когда тебе исполнится 47 лет, возраст дяди Вани — возраст проигранной жизни.

7.

Чеховская биография, как и произведения, изобилует драмой труда: Таганрог, тягло прилавка, забубенная церковная служба, позже, в Москве, куда семья его бежит от долгов, — ярмо мелких вещиц на заказ и т.д. Отец писал ему в Таганрог: мол, много шутишь в письмах, а мы тут без свечей сидим, где хочешь, а добудь денег к такому-то числу.

В части лавочных дел Павла Чехова автобиографичен образ Лопатина из повести «Три года». Потомственный лавочник Лопатин выделяется из обычаев семьи стремлением к светлому мыслительному труду. Отец и брат его поглощены торговой деятельностью, скрупулезной, трудоемкой, жалкой, мелочной, заморочной, узаконенной обилием церковных ритуалов. Отец бессмысленно старится, слепнет, брат Лопатина сходит с ума, от отчаяния увлекшись бессмысленным философствованием — своей страстью, подспудной, как выяснилось в конце повести.

Так вот, в сцене объяснения с будущей невестой труд — главный мотив, как и полагается навязчивой идее.

«— Меня нельзя обеспокоить, — ответила она, останавливаясь на лестнице, — я ведь никогда ничего не делаю. У меня праздник каждый день, от утра до вечера.

— Для меня то, что вы говорите, непонятно, — сказал он, подходя к ней. — Я вырос в среде, где трудятся каждый день, все без исключения, и мужчины и женщины.

— А если нечего делать? — спросила она.

— Надо поставить свою жизнь в такие условия, чтобы труд был необходим. Без труда не может быть чистой и радостной жизни.»

8.

Так каким должен быть труд, чтобы он был основой чистой и радостной жизни? Ответ на этот вопрос — вместе с его невозможностью — составляют существенную часть движителя чеховского письма.

И не только письма. На Сахалин он поехал именно в связи с обобщенностью размышлений о человеке как страдательном залоге простой и беспощадной жизни. (Мыслимо ли?! — Чехов-труженик переписал всё каторжное население Сахалина — и после составил подробнейший, уникальный отчет о поездке.)

Очевиден безвыходный пафос: освящение труда. Труд должен быть светел. Копать нужно не землю, а воздух, свет: то, из чего состоит воображение.

9.

Кроме того, что «Улисс» наследует «Скучной истории», важно: Антон Чехов точный ровесник Теодора Герцля (на полгода раньше родился, умер двумя неделями позже); вдобавок: работа «Еврейское государство» (гимн будущему) опубликована в год провала «Чайки» – гимна жизненной неудаче.

Герои Чехова, когда из беспомощности бормочут о том, что «…когда-нибудь, лет через сто или двести, человек станет прекрасен», – по сути, чревовещают идеи Герцля, – конечно, без особого понимания сущности вопроса.

В этом (но и не только в этом) выражается глубинное родство еврейского и русского национальных сознаний, которые оба содержат в своих ядрах одну и ту же проблему мессианства и освобождения.

Этот клин между сионизмом и иудаизмом, оказавшийся очень продуктивным, поскольку осмыслен Равом Куком, – и есть часть пропасти, что разделяет берега исторического развития России и Израиля, состоящие из геологических пород одного происхождения.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s