Песни левиафана

Если долго слушать песни китов, почувствуешь, как пространство звука расширяется тысячами миль — именно с такого расстояния противолодочные эхолоты вслушиваются в глубины Тихого океана, чтобы запеленговать многотонных левиафанов, мигрирующих вслед за крилем от Огненной Земли до Аляски.

Стоны китов похожи на хрипловатые, мечтательные или тревожные, замедленные позывные модема, который пытается наткнуться на отклик главного китового секрета — божественного сервера, способного одарить кита вочеловеченной жизнью.

Если на китовый не то стон, не то клич вдруг отзывается самка, кит принимает ее голос за эхо этого священного сервера, мерцающего в пустоте огоньками созвездий. И тогда траектория самца преобразуется в спираль, а путь его отныне может измеряться парсеками.

Часа в иерусалимском музее Рокфеллера, наполненном всяческими почтенными и редчайшими древностями, хватает, чтобы понять кое-что о космическом масштабе и человеческих усилиях: фарфоровые слоники, стеклянные ежики, пингвины, львята, черепахи, крокодилы, куклы и куколки, сам принцип анимации с его способностью одушевить любую чурочку — все это не сильно эволюционировавший пантеон языческих божеств, божков, скромных и величественных, яростных и смирных сгустков силовых полей мироздания и мнительности. В то время как человек вместе со своим неизменным на протяжении тысячелетий телом, до сих пор всегда готовым при малейшем стрессе залить нас по горло адреналином, топливом мышц, хватавшим когда-то, чтобы сдернуть от саблезубого тигра, но чаще от такого же homo sapiens’а, — по-прежнему мал и пронзительно слаб.

Конечно, детство человека — это отчасти детство человечества. Но там, в музее — среди бесконечных нетронутых с конца 1930-х годов витрин, кропотливо уставленных крохотными, часто забавными идолами и разносортными прообразами пенатов, женскими фигурками с формами пышущего плодородия, — там чувство жалости к человеку, древнему и современному, встревоженному и уповающему, мучающемуся и молящему, — отчего-то оказалось особенно пронзительным.

Да, монотеизм, хоть и страдал с точки зрения древних греков уклоном от метафизики искусства к простоте варварского атеизма, — но, несомненно, был шагом во взрослость, в обретение опоры посреди нежилых звездных туманностей. В просторечии это называется мужеством. Оно, мужество, никогда не бывает лишним, и таковым оно особенно является теперь, в момент агонии ХХ века, доказавшего сполна, что не только человек бессилен перед антропологией, но и антропология бессильна перед вечностью, а та – перед словом.

Ибо вечность более интересна с точки зрения поэтической, чем онтологической. Вечность — это и самовоспроизводящаяся память, и сущность-океан, накапливающая дары сознания в виде устремленных к канонизации, вероятно, безличных, вероятно, безадресных текстов. Она накапливает временные наделы просодии. Лексически вечность употребима менее, чем ареал смыслов, связанных с этим понятием. Апофатическое говорение — невроз, вызванный загадкой вечности. Вечность просторечия — это, скорее, сказочное, то помогающее, то сдерживающее обитание духов предков поблизости от своих потомков. Фигуративно вечность если и представима даже самому изощренному сознанию, то в виде камней под ногами и звездного неба. И то — это только конечные образы довольно-таки «бесконечного» понятия. Камни суть, своего рода, «книги» миллионолетий. Наверняка, каждому из нас в той или иной местности встречались камни, чья природа, чье происхождение отчаянно драматично с точки зрения Творения. Прибытие частиц из глубин вселенной, формирование на уровне звездной пыли и космического щебня, геологически возвеличенные процессы кристаллизации, диффузии, растворения, окисления и т.д. Все это составляет страницы каменных «изданий».

Разумеется, мир без взгляда человека не существует, но работа сознания, обращенного тоннельным взглядом в беспамятство, способна наделить доисторичность если не жизнью, то плодоносной осмысленностью.

Смысл есть понимание тайны, искусство её обнажения. Извлечение смысла начинается с поиска возлюбленной — тайны. Но иногда она является сама — ослепительно нагой и иметь с ней дело возможно, лишь взяв в руки щит Персея. Это особый род отношений со смыслом, похожий больше не на любовь, а на поединок с широко закрытыми глазами. Рискованная и тревожная работа, после которой в руках ни синицы, ни журавля, а ужасающая, полная живых драконов голова сущности, на которую по-прежнему не возможен прямой взгляд, но которая в реальности может служить оружием истины и особым светочем, вроде чёрного солнца, излучающего ночь, полную пылающих звёздных гор, туманных облаков постижения и предела мироздания, совпадающего с пределом человека, не способного, оставаясь в живых, обратить свой взор к лицу, проступающему в мерцающей бездне космоса.

Воображение способно потягаться даже со смертью.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s