Сны призрака

Когда-то, году в 1996-м, в Московском зоопарке в бетонном вольере обитала старая лысая медведица. Я приходил к ней часто в то лето, не мог оторваться от этого зрелища. Сердце сжималось, слезный ком подкатывал к горлу. Я не знал, как ей помочь. Очень хотелось ее обнять. Она была пронзительно похожа на человека. На застывшую в ступоре безумия больную тучную старуху, ставшую на четвереньки. Все, что происходило тогда в стране, сама Россия, представлялась в образе именно этой несчастной медведицы. Серая кожа в язвах, в уродливых складках, отвисшие губы, руины желтого оскала. Я не понимал, как можно держать животных взаперти. Я не знал, как пробраться в застекленный вольер, да и если бы мне это удалось, скорее всего, она бы меня разорвала.

Когда-то – в той самой окрестности лысой медведицы – мирозданью еще почти ничего не стоило пренебречь личностью. В общем-то, и теперь эта плата невелика, но тогда абсолютно ничто не могло поколебать представление о «человеке пишущем». Это zero даже состояло непременным условием восприятия текста. «Обобщенный поэт» был «и невелик, и мерзок — не так, иначе», гадок, но по-особенному, не так, как те, кто его читал, восхвалял, проклинал. В нынешнюю эпоху высокой прозрачности мира, воцарившейся благодаря мощности горизонтальных связей, эта максима если не отменяется, то требует обновления. Качества личности все больше вмешиваются в производимый ею смысл.

В связи с чем вспоминается кое-что из юности, кое-что, хоть и не пригодное для гамбургского счета, но достойное не быть упущенным. А именно, как с одной питерской подружкой (такая абсолютная сорви-голова, Грушенька и Настасья Филипповна — ее бледные тени) четыре дня питались маковыми росинками, но главное — чуть не спятили от воплей оголодавшего кота. В силу чего в полдень сели играть в шахматы — серию из десяти партий, чтобы решить, кто пойдет на панель у Гостиного двора, — я или она: кота надо было накормить ценой наших жизней. Я не очень-то был согласен отпускать ее на заработки, хотя, скорей всего, ей хотелось приключений в той же мере, в какой и спасти кота, и нас обоих заодно. Поэтому мне пришлось напрячься (играла она отлично, а прабабка, кстати, у нее была «смолянкой») и выиграть.

Так что был, был в моей биографии час, в течение которого я простоял у Гостиного двора, не очень соображая, что я делаю и чем это закончится. В моей жизни, конечно, разное бывало — и все больше от галимого любопытства, но тот случай был чрезвычайным: ко мне сунулся чувак с водянистыми глазами и, не мигая, предложил «отдохнуть». Я кивнул, пробормотав: «Хорошо бы поесть сначала», и, холодея, отправился с ним в садик у Юсуповского дворца, где Распутина кончали.

Пока я курил на скамейке, чувак притаранил откуда-то пакет с фруктовым сахаром, коробку сливочных помадок, слоеные «язычки», копченого палтуса с лопату, буханку хлеба, бутылку водки и — главное — банку жиденькой сметаны.

Ее я и вытряхнул ему на голову, когда он положил мне руку на бедро. И пока мгновенно побелевший до плеч товарищ моргал с открытым ртом, я собрал продукты и попрощался.

Кот, стеная, сожрал половину палтуса и потом чуть не помер, а мы были счастливы второй половиной и отпивались чаем с помадками.

Сытный восторг того ужина неповторим, как и удовольствие вдруг вспомнить то, что затерялось в глубоководной тьме.

Теперь же упражнения в беспамятстве становятся родом искусства. Оторопь от того, что уже не можешь припомнить, когда произошло событие, то или иное — сменяется удовлетворением. Все меньше удивления, все больше прохлады и горизонта. Беспамятство стало родом странной медитации, парадоксально напоминающей сон.

Но вот что недавно заметил. Сновидения теперь отчасти выплескиваются почему-то на улицы Южного Тель-Авива, между улицами Лехи и Эцель. Почему именно туда – необъяснимо. Наверное, так и полагается снам, чья тайна нерушима, как существование или несуществование загробного мира.

Здесь, между Лехи и Эцель, чрезвычайно кинематографичный задник, здесь можно снимать все, что угодно, как на берегу моря. При этом камере необязательно быть сфокусированной на действии, ибо в данной местности нельзя пройти мимо ни одной детали этого въедливо инкрустированного напористой восточной жизнью района, полного всяческих сарайчиков, навесов, двориков, домишек, коттеджей, домов, старых телеграфных столбов, остро припахивающих креозотом, увенчанных «вороньими гнездами» из обесточенных давным-давно проводов, по которым шепчутся призраки. В довершение этот узел пространства рассечен базарными рядами, крытыми от солнца парусиной: внутри ощущение, будто бродишь в трюме каравеллы без палубы. После вымершего в субботу рынка навстречу выступают из крохотных синагог эбонитовые эфиопы в белых крылатых одеждах, и вот на углу уже продают малабе — заварной крем с орехами и корицей, а разнообразие вонючих ароматов вдруг сменяется всплеском запаха чистоты – от только что выстиранных и вывешенных за окно простыней. Раскидистое кресло с разодранной обивкой пустует над головой на развалинах балкона, и облако, золотистое от напоследок плеснувшего из-за горизонта заката, проползает, безудержно тая, в надвигающихся вместе со снами сумерках. Призрак опускается невесомо в кресло, чтобы с горестью смотреть на ползущие, дрожа в мареве остывающего города, близорукие звезды.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s