Бычий брод

Поэма.

[А.Р.]

 

I

Несколько жизней превратили меня
в пригоршню забвения. В нем так же,
как в ковше Большой Медведицы,
плещется чернота. Но те, с которых
сняли кожу, обгорают даже под звездами.
Чайка спит на скале — в пепле
лунной дорожки ей снится лодка,
синяя лодка горизонта, в ней никого.

Мир, где меня нет, стал моим утешеньем.
Единственное, что остается с человеком
всегда: его сердце. Поэзия и звезды
суть пепел жизни, чей огонь
пылает мегатоннами букв: стихи
клубятся термоядерным костром
на протяжении парсеков, ничего не
в силах предпринять в земной юдоли,
лишь прикасаясь к ней прохладным светом
созвездий, лишь бледнея на рассвете.

 

II

Когда-то в силу сердечных дел
я жил недолго в Ленинграде, в этом самом
красивом из выдуманных городов мира,
где человек ощущает себя, как во сне.
Империя тогда задыхалась, и в магазинах
не было ни продуктов, ни сигарет, ни денег.
Зато будущего было в достатке. Моя подруга
очень любила кота. Она мучилась, что ему
приходится голодать вместе с нами и
готова была пойти на панель, чтобы
накормить кота чем-нибудь вкусным.
По крайней мере, она так говорила, эта
белокурая нимфа улицы Марата с
горчично-медовыми зрачками. В какой-то
момент я заподозрил, что она не шутит.
Ибо два дня подряд мы вместе с котом
питались сервелатом и порошковым пюре
из стратегических запасов Бундесвера:
так немцы решили в лихую пору помочь
великому городу Блокады. Черт знает, откуда
подруга брала эти запасы. Она работала в
книжном магазине и, возвращаясь за
полночь, навеселе, утверждала, что им
заменили зарплату пайком из Ленсовета.
В третий вечер, снова голодный, и снова
встревоженный одиночеством, ревностью,
я пришел к Гостиному двору, где обычно
промышляли проститутки и спекулянты.
Но моей подруги нигде не было!
Я бродил в толпе, текущей по галерее,
разглядывал молодых женщин, слонявшихся
в одиночку или парами. И уж было собрался
восвояси, когда ко мне сунулся один мужчина,
по виду — не то служащий, не то учитель.
Он шепотом предложил… пойти за ним.
Я растерялся и сказал, что не против.
Но пускай он сначала меня накормит.
Он на мгновенье задумался, кивнул и исчез.
Вот тут-то мне и надо было бежать, но что-то –
любопытство и желание обрести добычу? –
стреножило мне ноги и я помедлил. Мужчина
скоро вернулся и принес хлеб, яблоки,
копченую рыбу, банку сметаны и сигареты.
Мы расположились на скамейке во дворе некой
усадьбы. Мужчина жадно смотрел, как я
разламываю буханку, как кусаю
яблоко и перочинным ножом пластаю
бронзового палтуса, огромного, как косынка.
Вдруг он усмехнулся и произнес:
«Между прочим, в этом доме казнили
Распутина». Я недоверчиво осмотрелся:
скамейки, кусты сирени, бордовый кирпич
усадьбы, и что-то промямлил с набитым ртом.
Какое мне дело было тогда до странного царя
и аморального старца? Наконец, я закурил, и
мужчина положил руку на мою ляжку. Я
вздрогнул, схватил банку сметаны, будто
решил отхлебнуть. Я сдернул крышку и
опрокинул сметану ему на плешивую голову.
Мужчина ослеп, превратившись в бельмо.
Я не мешкал, схватил рыбу и хлеб, и дал деру.

Кот обрадовался палтусу, как родному.
Но два дня потом только пил и плакал.
Так я узнал, что соленая рыба кошкам смерть.

Я вспоминаю этот случай каждый
раз, когда вижу статуи римских
царедворцев, их застывшие до подвздошья
мраморные бюсты, облитые Млечным путем —
из банки вечности: светом галактики,
столь же горячей, сколь и бессердечной.

III

А вот Ричард Кромвель. За робкий нрав
его прозвали Хер Королевы.
При том, что дерзость его отца
даровала Англии конституцию,
фабрики и заводы. А вот король
Яков I. Он любил беззаветно
герцога Букингемского,
называл его и женой, и мужем.
Герцога убил Джон Фелтон,
который в советском водевиле
охранял чертовку Миледи.

А вот хам насилует даму, задрав ей ворох
брюссельских кружев. Одной
клешней он опрокидывает,
как горн, бутылку с водкой,
другой справляется с юбкой.
По виду этой женщины —
с лицом великой страны –
не понятно, испытывает ли она
боль или наслаждение.

 

IV

Реликтовый лес Средней полосы
моей отчизны — это дубы и вязы;
нынешний смешанный лес —
березы, осины, ели, сосны —
последствия зарастания площадей,
вырубленных и выжженных людьми,
не способных к интенсивному
земледелию. Когда на месте мавзолея
еще шумели дубовые рощи,
медведи драли кабанов на
Воробьевых горах, а зайцы
отбивались от коршунов
ударами передних лап,
в Оксфордском университете
уже больше века студенты
превращали теологию в науку.

Первый на планете веб-сайт
начал работу за две недели до путча.
С тех самых пор цивилизация
обживает новую вселенную.

 

V

А вот Гулливер. Он маленький и большой.
Телескоп не интересней микроскопа.
О звездах мы знаем больше, чем о человеке.
Кроме Свифта, Оксфорд заканчивали
и другие печальные люди,
изобретшие цивилизацию.

Участок Темзы, протекающей через
Оксфорд — через «Бычий Брод» —
еще до крестоносцев назывался Айсис, —
вероятно, по имени богини Изиды.
Происхождение этого наименования
так же загадочно, как бессмыслен
взгляд хама на себя в зеркало.

Девиз Оксфордского университета:
«Господь — просвещение моё».
Да, настоящему регулярно приходится
раздвигать ноги смерти. Ибо
надежда — одно из самых мутных
стекол, заслоняющих Бога.

 

VI

Джон Донн тоже учился в Оксфорде.
В проповеди «Поединок со смертью»
он писал, что Бог есть наше
спасение, потому что Ему принадлежат
врата смерти. Значит, одна из главных
тайн науки о мироздании есть тайна
анестезии. Никто не знает, как
работает анестезия, нет ничего в науке
столь же близкого к алхимии, как метод
перевода сознания в сон, метод,
с помощью которого можно нащупать
место крепления к телу души.

Роджер Пенроуз, который учился не
в Оксфорде, а в Кембридже,
подобно Джону Донну считает,
что тайна сознания в смерти.
Что оно, сознание, не подвластно
вычислениям, и значит, мироздание
равносильно мозгу, чья тайна
кроется в смерти, в биологии
анестезии, в том, как нейроны
проникают за границу забвенья.

Старый рыцарь Пенроуз заключает,
что душа не исчезает вместе с телом, —
что квантово-механическая природа
разума уравнивает его со звездами,
с этими горящими горами из
библейского травелога,
предпринятого Енохом рука об руку
с ангелом Метатроном. Джон Донн,
всматриваясь зорко из звездной
бездны, внимательно читает то,
что пишет Пенроуз, и улыбается.

Апокалипсис — это всего лишь,
когда выпускники университетов
вынуждены на поле боя защитить
мироздание от посредственности.

Что ж? Самые безумные
велосипедисты в мире –
это студенты Кембриджа,
несущиеся по мосту
через речку Кем
с виртуозностью метеоритов.

 

VII

В первых числах июня 1940 года в Париже
князя Юсупова спросил журналист:
«Вам было противно убивать человека?»
«Не противно, а страшно. На нем имелась печать,
смыть которую не удалось даже смертью». Князь
вздохнул и добавил: «Такие люди — уникальны тем,
что за ними стоят целые воинства. Гений одинок, а эти —
воплощенные головы дракона. Имя им:
посредственность. Я понял это, когда стоял над
Фонтанкой и смотрел, как черное тело
погружается в реку, в крошево льда.
Я целился ему в спину.
Кто-то смотрел на меня из тьмы
над рекой, над городом.
Смотрел и ухмылялся».

 

VIII

Я давно не был в Ленинграде и
теперь уж не соберусь. Всё больше
городов моей придуманной страны
жизнь превращает в призраки. Теперь
я живу на окраине Иерусалима, в
Долине Призраков. Здесь когда-то
обитали великаны, обучившие братьев Ноя
астрономии, а женщин пользоваться косметикой.
Их называли призраками, потому что
никто не принимал гигантов всерьез.
Так случается с каждым, кто находится вне
воображения простого человека.
Великаны были любителями жизни и женщин,
снисходительны к мужчинам и умирали от
любопытства к мирозданию. Это они
научили странных девушек Иерусалима
гулять в полнолуние по крышам и петь
песни на неизвестном смертным языке.
Моя улица выходит на крутой обрыв,
отсюда в ясную погоду видны горы,
реющие над Мертвым морем и пустыней.
На тех скалах умирал Моисей, глядя
на страну, куда стремился всю жизнь.
Этот взгляд до сих пор преображает
мечту в реальность. Он, этот взгляд,
освещает крыши Иерусалима, горы, сады,
купола — ярче, чем полная луна, похожая
на белокурую нимфу с медовыми зрачками из
другого сочиненного города, распахнутого на
берегах Невы, высеченного подковами
Медного всадника из мрамора, гранита,
известняка и человеческой плоти.

 

IX

Когда скрывается луна, на глазах
наворачиваются звезды. Сколько их?
Одновременно мощные, как мириады солнц,
и бессильные. Вблизи — это мегатонны
ядерного пламени, горы огня, каждая
размером с Солнечную систему.
Издали — это только россыпь жемчугов,
брильянтов, стекляшек.
Так же и Бог:
Он всемогущ и бессилен.
Бог есть, и Его нет. Зато
у каждого есть двойник — звезда,
в которой мозг остается жить
после смерти. Реки нейтронной лавы
в безымянной звезде повторяют
импульсы наших нейронов.
Кто откажется от такого двойника?
Кто откажется от утешения:
быть огненной горой, накормленной
мышлением, праздностью, случайными
воспоминаниями, сомнением, отчаянием,
слабостью, похотью, благородством?

 

X

На окраине Вифлеема есть еще одна
особенная гора. Впрочем, в этой
местности едва ли не каждый пригорок
претендует на то, чтобы циркуль Вселенной
был вонзен в него: две Голгофы, три Сиона,
две скалы, на которых Авраам спас Ицхака,
две пещеры, где обитает пустота, хранящая
Христа. Есть и гора, с которой, взобравшись,
по дороге в новое время, волхвы снова
увидали потерянную над Иерусалимом звезду.
Теперь я живу ввиду подножья Горы волхвов и,
случается, когда выхожу ночью покурить на
балкон, всматриваюсь в ночь. В то, как
Млечный путь перетекает через Бычий Брод,
скрываясь за моей горою. В соседней деревне
вскрикивают петухи. И где-то в стойле
страшно ревет во сне осел. Я снова ложусь,
и мне снятся его, осла, сны. А еще иногда
мне кажется, что я счастлив у этой горы,
горы милосердия. Так чем же завершается
Млечный путь над Бычьим бродом?
Синим быком, поднявшим на рога
полумесяца полнолуние. Жизнью на краю
пустыни, ввиду дороги на Вифлеем, идущей
мимо дворца царя Ирода. Небольшой фермой, где
выращивают белых ослов — породу, когда-то
исчезнувшую из природы: к приходу
мессии нужно заново изобрести для него
транспорт. Я знаю здесь каждую руину, каждую сосну.
На выходных я собираю под соснами грибы:
рыжики, боровики, — а потом отлеживаюсь
на скользкой подушке хвои. Вернувшись, я
стряпаю грибную жареху, чтобы закусить ею
полтораста грамм. Вот и сейчас
я вернулся из леса, поужинал и сижу
перед раскрытой балконной дверью,
выпуская дым сигареты в белую мглу метели.
Здесь мой верный дзот, моя линия обороны.

Сегодня я наблюдал, как с востока,
поглощая мраком холмы, ущелья,
натягивалась на Иерусалим свинцовая
туча, полная снежных залпов. Закат
еще наполнял чашу пустыни, и я увидел,
как со склона Горы волхвов спускался
конный отряд. Римляне? Крестоносцы?
Здесь столько сгущенного времени.
Здесь время — нектар, медовый янтарь,
в котором застыли Ирод, пророки,
Пилат, Маккавеи, — это библейская
пристальная линза, в ней время стоит и
мчится, в ней ходят люди в одежде по моде
XVII века, здесь сионистов
принимают за крестоносцев и
продолжают с ними воевать,
как это делали воины Саладдина.

Закат царит над Иерусалимом и
поднимает его над пустыней.
Жизнь на окраине Иудейской пустыни
похожа на «парадокс близнецов»:
ощущаешь себя одним из братьев,
вернувшимся после космической одиссеи,
чтобы обнаружить новую эпоху, новую
жизнь и отчужденное прошлое,
происшедшее с твоим двойником.
Каждое утро я проезжаю подле Иродиона:
мимо дворцовой горы царя,
чье время правления отсекло
наступление новой эры.
Скоро, скоро новый год.
Завтра ляжет снег. И укроет
псалмом человека.

2017

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s