Подарки

Когда-то я провалился в абсолютное счастье чтения «Рассказов о пилоте Пирксе» и «Соляриса» – и неведомо мне было, что спустя тридцать пять лет я познакомлюсь с человеком, чьи переводы это счастье мне обеспечили. С Рафаилом Эльевичем Нудельманом свели меня служебные обстоятельства, произошло это незадолго до его кончины. Мы успели поговорить несколько раз, настолько глубоко, насколько вообще госпитальный коридор может быть местом для беседы. После каждой встречи он приносил мне книги, которые составляли расширение нашего разговора, раскрывали по мере общения необычайно совпадающие интересы. Так случилось, скорей всего, благодаря тому, что у нас обоих гуманитарному образованию предшествовало основательное естественнонаучное. Никто никогда не вел со мной разговор подобным образом – бесконечно щедро и трагически: книги после его смерти не должны были остаться без читателя. Перу Нудельмана принадлежат научно-популярные пересказы по самым интересным темам – от иудаизма периода Второго храма до происхождения человека. Это большое увлекательное чтение. Несколько стопок даров Нудельмана занимают сейчас мою книжную полку. Это и монография о библейской археологии. И книга о том, насколько драматической фигурой был Моисей, как наш взгляд на него может быть кардинально углублен. И книга о том, что память есть важнейшее открытие, впервые в истории человечества совершенное еврейской культурой. Я буду помнить, Рафаил Эльевич.

Реклама

Словесность

В Библии текст питается тайной так же, как это делает поэзия. С Богом можно говорить только в поэтическом ключе, поскольку именно поэзия есть то ремесло, которое дольше любых других занятий homo sapiens позволяет ему обращаться с тайной, невыразимостью, пусть метафорически и лексически незамысловато, или наоборот, но именно поэзия обучает слова обращаться к незримому. Поэзия, как и священные тексты, сочиняется под камертон выверенности сообщения: все слова в нем подлежат прочтению Богом. Начиная именно с библейских и поэтических столбцов, текст цивилизации претендует на священность, и потому пригоден для выстраивания канонизирующей иерархии. Текст постепенно становится царем истории и цивилизации, и это главное изобретение обеих. Культура потому и способна заменять религию, что ее собеседник, или третье лицо, присутствующее при беседе, — Бог, а не человек. Откуда берется этот третий собеседник, отвечающий за критерий общезначимости послания, ее направленности в вечность, к потомкам, и т.д.? Возникает он, когда происходит акт самовыражения. Я сажусь писать дневник, скажем, который «никогда никому не покажу». Однако, в моих записях, хоть они и обращены в никуда, немедленно возникает Бог — как некий источник смысла, рожденный моими собственными же словами. Разве это обстоятельство не свидетельствует о том, что Бог и сознание (самое иллюзорное явление на свете) — одной и той же природы. Ни вечности, ни Бога, ни времени без человека не существует. Как только снимается между личностью и молчанием преграда — тут же возникает Бог. Потому и страшно говорить с самим собой, что Богу слышно. Но как именно эфир, делающий людей способными существовать как общность, слепляющий их пониманием, сотрудничеством, законом, — отождествляется с Богом?

Язык и музыка

Наши представления о рае чаще всего формируют услышанные в детстве от родителей воспоминания об их молодости, причем независимо от того, насколько в реальности описываемые времена были трудны. Хорошие воспоминания рождаются по преимуществу беззаботностью, а не объективным счастьем. Воспоминания о молодости, как правило, окрашены музыкой, звучавшей в ту пору, и особенно танцевальной. Так что в моем раю все ходят в костюмах и платьях, какие носили Моника Витти и Марчелло Мастроянни времен “Ночи” Антониони, танцуют рок-н-ролл, слушают Армстронга или одним пальцем наигрывают “Хаву нагилу”. И при этом где-то вдали, в самой глубине прекрасной эпохи грустно звучит меланхоличное танго: “Утомленное солнце нежно с морем прощалось, / В этот час ты призналась, что нет любви…”.

Двое суток непрерывного прослушивания Цфасмана позволяют сформулировать: бесполая эпоха, в которой живое чувство было загнано на Беломорканал и великие стройки, оказалась не способна увеличить расстояние между любовью и смертью. Пронзительная лиричность, выраженная по-разному голосами тех или иных солистов — аристократичная задушевность Шульженко, хрупкая целомудренность Павла Михайлова, — раскаляет добела самые невинные строчки.

Продолжить чтение «Язык и музыка»

Легкий транспорт

В документах советской эпохи встречается сокращение: когда писали прописью даты, то тысяча девятьсот такой-то год нередко оказывался «т/д шестьдесят вторым». Неожиданно, такие мелочи оказываются пронзительны и важны для представления эпохи. Удивительно, как работает этот механизм достоверности. Казалось бы, ерунда, чепуха, а почему-то думаешь об этом т/д, как о чем-то страшно важном. Например, твои родители женились не в 19.., а в т/д. И Бродского судили в т/д, и Ахматова умерла в т/д. И весь проклятый XX век помещается в это убогое, равнодушное, тупое и бюрократически ловковатое т/д. Такая, что ли, ранящая находка.

Мир нынче снова погружен в колбу с концентрированной неопределенностью. Мы внутри мощной сингулярности, смешения и борьбы различных картин реальности, из конкуренции которых дальнейшее развитие системы может быть выброшено в кардинально ином направлении, но только не в направлении дальнейшей непредсказуемости. Внутри такой сингулярности время замедляется, как оно медлит внутри гравитационной линзы, отлитой из горизонта черной дыры. Нам мир кажется завязшим в янтаре хаоса, а для стороннего исторического наблюдателя эти недели окажутся вообще не наблюдаемыми, как невозможно погрузиться в мгновение, в которое выпадает жребий.

Продолжить чтение «Легкий транспорт»

О жанре «рассказа»

— Есть ли у вас какие-либо правила, которых вы более или менее строго, более или менее осознанно придерживаетесь при написании рассказов?

— Рассказ сочиняется сродни тому, как придумывается стихотворение: небольшой текст должен быть таким, чтобы в результате его прочтения в мире должно что-то измениться. Роман — это другое «изменение» мира, скорее, «развитие». А рассказ — это короткий миг сгоревшего в реальности, но навсегда оставшегося на сетчатке метеора — падучая звезда, исполнившая желание, которое как раз и есть то самое искомое изменение мира. Но это чересчур общий, конечно, принцип. Рассказ может возникнуть из чего угодно — даже не из истории, а всего только из некоего речевого напора, удачной или загадочной фразы. Есть рассказы, которые придумываются своим финалом, есть такие, о которых сначала понятно только, как они начинаются. Но я считаю, что рассказ должен придумываться целиком, пусть он много раз переменится в процессе написания, но с самого начала он должен видеться весь, насквозь. И, конечно, в рассказе не может быть лишних слов, и тем более фраз. Продолжить чтение «О жанре «рассказа»»

Дар

Один прекрасный писатель рассказал покаянно, как с дикого похмела понес в ломбард серебряную ложечку, подаренную кем-то из родственников его родителям в день его рождения. Собственно, с нее, этой ложечки, он и был вскормлен.

Само по себе данное падение имеет античный масштаб и вызывает уважение.

Но старик-антиквар, уронив из глаза лупу, сообщил писателю, что священная его ложечка — не серебряная, а мельхиор посеребренный, и что он ему не даст за нее даже десяти центов.

Вот это спасение.

Похвала

Литературовед и переводчик Александр Сумеркин одно время помогал Иосифу Бродскому разбирать почту, отвечать на письма. Особенно доставляли хлопоты стихи молодых поэтов, присылаемые нобелевскому лауреату на отзыв.

Многие слали регулярно, и у Сумеркина образовался список постоянных корреспондентов, с которыми приходилось возиться от лица ИБ. Формулировки он старался подбирать краткие, но не обидные, типа: «Ваши стихи становятся интереснее, продолжайте работать».

Однако среди начинающих попадались особенно упорные кадры, и мозг Сумеркина иногда отказывался производить терпимость.

Среди таких настойчивых ребят был один молодой поэт из Израиля, с кем начинал переписку сам ИБ, но куда-то уехал надолго, и в его отсутствие этот чувак попал Сумеркину под горячую руку с каким-то очередным опусом.

Продолжить чтение «Похвала»

О природе лжи

I

Идеализм опасен тем, что варварское (ограниченное) сознание легко захватывается им и становится неостановимым производителем лжи. Именно поэтому идеалы, сколь бы ни были они «чисты», оказываются оплотом нечистоты. Идеализм — адское дело, совсем не имеющее ничего общего со светлым будущим, ибо ложь устроена так, что она враг жизни и ради себя способна умертвить реальность и вместе с ней всех ее жителей, включая ее создателей. Ложь не дает и выеденного яйца за жизнь.

И вот тут стоило бы разобраться, что есть ложь с точки зрения теории информации, то есть — как именно рождается категория ложной убедительности, как она паразитирует на сознании за счет насильственного (или естественного, благодаря отсталости) ограничения картины мира.

С одной стороны, истина — это не что-то непреложное, абсолютно твердое, а всего только живое суждение, обладающее достаточным богатством смысла — то есть некое смысловое (логическое, если угодно) звено, оснащенное таким числом связей с миром, что их оказывается достаточно для причисления этого суждения к категории общезначимости.

С другой стороны, ложь действует подобно информационному вирусу, который, используя рычаги базовых инстинктов, слишком рано формирует достоверность — обрывая или препятствуя образованию системы связей с миром. Так формируется косность, омертвелость, «традиционность», так архаика обрезает вокруг ствола мирового древа ветви модернизма.

Продолжить чтение «О природе лжи»

Крепкое теплое пиво

Нет внутреннего мира и мира внешнего.

Мир един.

Ещё полезно помнить, что за время жизни полностью несколько раз меняется физический состав человека — обновляются все клетки организма, до единой, включая нейроны.

Откуда следует, что личность — это удивительным образом сохраняемые связи между нейронами, всего лишь (или, напротив — чудо) виртуальный расклад разности потенциалов в сети, чье физическое воплощение со временем станет подвижным, может быть, скоро совсем изменит свою природу.

Сознание такой эфемерности и в то же время незыблемости должно придавать существованию большей осмысленности.

Продолжить чтение «Крепкое теплое пиво»

Без компаса

Один из гиблых маршрутов — особенно в темное время — с Тульского шоссе метнуться на Алексин и оттуда попробовать прорваться на Тарусу. Никакой GPS не поможет: дорог нет, одни их руины, непроезжие — ямы в асфальте хуже любой распутицы. За дюжину лет я много раз пытался пробиться на наш, Калужский край, и только однажды получилось. Совершенно заколдованное место. В тех краях есть еще один сюжет: выехать на выпуклое поле — от края до края лиловая полоска леса и дорога разбегается в пять сторон: стоишь и по ветру гадаешь, в каком направлении Ока. Компас бесполезен — ни на какой карте дорог этих нет. Я лично угадал только однажды. Вообще, вот это сверхъестественное бездорожье каким-то образом даже приободряет, ибо доказывает, что есть под рукой глухомань сокровенная, что можно кое-где сгинуть, затеряться. Там волк нападает на завуча и служитель образования успешно отбивается от зверя портфелем с учебными материалами, а потом всей деревней развлекаются облавой. Там, в Наволоках, кстати, обитал Василий Вахтеров — автор русского «Букваря», по которому учились многие поколения. В общем, есть тропы нехоженые, и их все больше в углубляющейся заброшенности, так что трудно удержаться от совета читателю хорошо оснаститься для жизни в природе и устремиться прочь из Москвы, познать прелесть задичавшей природы.

Продолжить чтение «Без компаса»